| Средняя оценка: | Голосовавших: |  |
2 |
Бабка Волкулаки - Глава 10
Не добрым утро оказалось. Хоть солнышко в окно так весело глядело - душа во тьму от горя опустилась. От скрипу двери, подскочила Уля - заулыбалася, неужто пришла таки родня.
Валдай, старейшина их роду Волкулачьего, сурово встал у входа. Замер, глядя на Улю хмуро, обречённо. Как будто наскрозь проштрыкнул. Она всё сразу поняла. Их боле нет и в том одна её вина. «Ты, женщина, - людское порожденье, нет места тебе в стае. Несешь одну ты смерть. Фрол, Лукерья, Архип с семьёй за глупость полягли твою! Осталси род без ведуньи, целительницы, повитухи. Лукерью уважали и любили за мудрость, доброту. И Фрол с Архипом добытчиками были и глазами по деревням. А что теперя ты сюда явилась, их выдав под секиры в лапы смерти? Не страшно без охраны бабци в лесе средь оборотней проживаться?». Волки домашние притихли, сидели морды потупивши, поджав хвосты и мелкою покрывшись дрожью. Ульяна пала на колени, прижав к груди мозолистыя руци. Глядела мовчки в очи человека-зверя, пришедшего над ею суд свершить. «Их боле нет. Как высказать яму всю боль свою и горе. И что самой нет сил терять и плакать. Что тольки донечка и заставляла за жисть держаться таку постылу. Ой донечка ж моя кохана», - вдруг встрепенувшись глякнула на крохотулю и на старейшину. «Что будет с ей?» - Тольки и спросила. Валдай, ступивший к ей для правосудия, уж выпустив клыки, остановилси, и в очи Фроси поглядел. Она стояла насопырясь, и скаля зубки, проступившие клыками, и коготки вострей ножа, волчьи — уготовала, что ба вступиться за матку. Звериное чутьё ей подсказало, что смерть таки пришла по ихни души. Инстинк подсказывал бороться - рвать глотки за семью и хату. Она всё более зверея, опала на коленочки свои, и стала быстро обращаться на Волкулачку. Валдай сиял от восхищенья, глядя на лютое щеня. А Фросюшка, покрывшись нежной шёрсткой, оскаженело бросалась на пришельца. Он ловко уворачивалси от зубёшек и хохотал, малыху подзадоря, слегка пиная. А та совсем взбесившись, рвала на её полы и грызла лапти. Волчата, глядя на сестрёнку, оскалились, готовясь на защиту. И Старые их матки поднялись. Ульяна гаркнула, как бабця - «Лежать, паскудныя. Ану на место.» И Фросю, изловив на руки подняла. А та в пылу её и кусанула. Ульяна вскрикнула и кровь хлеставшую заговорила, малышку пригортая до грудей, изгрызаных сабаками шальнымя - тады в деревне, год назад. «Гляжу у тя семья волчья. И дочка просто чистокровка, Лукерьи семя. И безумна, и лютая до сказу. Хорошей сучкой будет больше в стае. Ей год, мудра не по годам, чутьё звериное и страху нет. Вона жить будет в болотах, среди своих. Ты за её не бойси. Накормят, защитят, научат. Те нет прощения, и стае не нужна ты!». «Нужна!» - Угрюмо молвила Ульяна, глядя без страху в злючие глаза старого волкулаки. «Мне бабця всю науку передала - и травную и заговоры. Могу лечить и роды принимать. Всему обучена сполна. Она ить знала ранее свою кончину, готовила замену. Это я!». Валдай глядел на молодуху удивлённо. Задумалси, и молча вышел, лишь дверью хряснув. Тишина. Напруга спала, когда Ульяна дверь на засов задвинула, и прилегла на лавке вся трусясь. Волки опали, растягнулись. И Фрося, став опять малышкой голопузой, играючись, ловила хвост Головатой, которым та махала для дитя. Затем подлезла с боку, прилягла у сосцов, стала сосать и так уснула. Проспали день тревожный, подкралась ночь. Волки просилися на двор, оправится, побегать, поразмятся, поживиться. Дрожа Ульна, дверь открыла, боясь глазастой темноты и тех? кто в её чреве схоронилси. Понимала, что терь она одна, и енти волки с дочкой её семья. И енто самое святое, что ей осталося от прошлой жисти. За дверью вдруг поднялси шум, и страшнай гвалт счинилси. Взвизг жалобный и рыки и удары глухия и тупот многих лап, грызня смертельная. Там рвали словленных волков домашних, ни в чём не винных, ей в отместку.
«Ах суки, чтоб вам дышло в глотки, и выхватив с печи горящее полено, кинулася в ночь, сама оскаженев. «Да скольки можно то нас мордовать?!»- и ну по спинам их гулять, горячей головешкой. Их было сотни. Сидели. Стояли. Топтались-наблюдали. И лишь пяток самцов, бросалось на её Волков. Вздымалась шерсть на их огнём, скуля в снегу они качались, гасили и сызнова кидались, теперь и до ей под ноги. Пугали. А тоб давно хряснула шея. Вот Головатая упала, задёргавшись с распоротым клыками пузом. Снег обогрилси вновь невинной кровью.
Её Кудлайка у тела матки на смерть встал. Кидалси, брызгая слюной, харча от люти, один на всех. И сшибленный в грудь с лёту, парой мощных тел, барахталси в снегу. Ему давали встать и вновь валили. А Серая встала у двери, чтоб в хату не пустить к дитю, своею жизнью. Игрун со спины прикрыл Ульяну. Отважный бой - последний. Огонь вот-вот загаснет, и нет спасенья боле. Одни. Не видит Бог. А нечисть вота. И кинула Ульяна головешку в снег и встала ровно, умерать, так не приклонившись и не моля. Устала просить. Волки их взяли в круг. Сжималося кольцо. Уже дыхание их зловонное, перешибало дух, ан ждут. Чиво не рвут? И вот меж ими встал Валдай. Сказав сурово «Коли спасешь разорванную суку, познаем, что ведунья ты, оставим жить в лесу, чтоб стае помогала. А нет - то и не жить тебе никчёмной, и домашним псинам ентим раскормленным.» Махнул ципком и стая в лесе скрылась. Как не було тут вовсе ничего. Ночь, лес в снегу и снег в крови. Рыдая над разорванной волчицей, Ульяна хлопотала. Пыталась на руки её поднять и перенесть у хату, поближе к зелью и теплу. Сил не хватало, больно тяжела волчица. Притягла рядно, под бок её пихает, чтоб волоком тягнуть, не сдвинуть с места тело. Та лишь глякнула на ней туманным взором, зубами с боли клацнула, откинулася недвижима и глазья закатила. «Паскудныя, чтоб сдохнуть вам у тех болотах смрадных. Не выжить семени, коли своих то, да как людишки забиваете. Проклятья вам и вашим детям....». Не успела докричать проклён. «Стой. Не кляни. Молчи!» Валдай из за дерев к ей шёл и посохом о землю бил . Проклятье знахарки, - опасное проклятье. На увесь род поляжет и изведёт всех от мала до велика. Он легонько поднял, обвисшее и окровавленное тело. Внёс в хату, у печки аккуратно положил на половик смугастай. И сел на лавке у двери, следя за каждым рухом Ульяны. Та бросилась до сундука, достала у платочке завёрнутыя зелья, уже намешанные бабцею давно. И травы бросила у чугунок кипящий. Омыла раны, дав пред тем траву особую понюхать, чтоб боль и память притупить. Ту очумел-траву, что бабця ей тады давала. И ниткою из жил сшила шкуру, разпоратую в драке. Спала, аль померла волчица, не ведать старому Валдаю. Но видя, как Ульяна, исправно с опытом лечение чинила, он боле уж не сумнивалси, что бабця ей науку придала. Встал, в пояс поклонилси и промолвил» - Прости ведунья за грех наш совершённый. Проверить нужно было твоё исповеданье. Теперь никто не смеет к вам коснуться, без воли мудрых старцев. Спасай, лечи, и помогай на свет рождаться. А проклён сыми, мы в горе по загиблым, и ослеплённые злобой сей, грех свершили. Прости.» И тихо вышел, даже дверью не скрипнув. Обняв волчицу за морду, подскуливала Фросюшка и что то воркотала, на языке лишь ей понятном. Остальныя, зализывали свои раны, и терпеливо позволяли их обмывать и смазывать крепким отваром. Управившись, задумалась Ульяна. Решать ей надо ть было, как дале жить, что делать? Бечь или оставаться? Уж бегла раз и мужа потеряла, второй раз подалася к людям - семья загинула безвинных. Да и дочурки жистю не стоит рисковать. Оно волча, и ентим всё и порешилось. С волками жить - по волчьи выть, не зря же то примечено давно. А будь, что будя. Всё едино смерть, куды не повернись. И потянулись дни во тьме зимы, такие длинныя и серыя, как волки. Вот Головатая на ноги поднялась, очуняла таки. И кавыляя по хате, за Ефросиньей, всё сосцы тыкает, чтоб подкормить, хоть титьки и пустыя, да и та не берёт, отвыкла и жалеет ослабленную няньку. Всё гладит её головушку, целует в нос горячий. То плошку ей воды поставит, то щец аль хлебца али костомаху. Сердешная подростала малютка, жалостливая больно. Мамци помогат по дому, то плошки тянет-разобьёт, то половицы помыть, она всю воду изведёт.
Везде приглядывается, принюхивается, распрашиват. Радуется Ульяна донечке, усем её открытиям, переживат ейной боли и маленьким, пока ещё потерям. Зажили, как и жили, тольки с болью в сердце. Ей бабцю не забыть, и Фрола и Архипа. Ан жисть идёть и не стоит на месте. Волки ночами бегли на охоту, никто их боле не трогал, на тропке не вставал. Она ведь знахарка теперя стаи - ведунья. Пришёл достаток в дом. Да и Ульяна - знатная хозяйка. Всё у ей при деле, наготове. У хате чисто, варено та спечено. Всего, чего душа не пожелает. Дрова в поленницах наколотыя, в доме жарко. Шкуры стопами в сенях в клети. Игрун с Кудлаем выкормышы Ули - холёныя и мощныя волки. На щах откормленныя. Уж больше мамок в рост поднялись, а всё, как щенки скакают. У кожного свои дела - волки из Серой на охоту, Головата нянчит Фросю, Ульяна готовит, шьёт да прибирает. Тепло да сытно. Пришёл бы в дом покой, да по весне сошли волчицы с дому. Пора готовиться им к новому помёту. Природа мать звала - инстинктами шальнымя, а значит, в стае бечь и пароваться, им в игрищах ночных. Выть на луну, свободою упившись. Тяжелее не стало в доме, но грустнее стало. Фрося все ждёт и ждёт, когда возвернётся нянька. А та сначала то частенько прибегала во дню по разу три, потом и вовсе десь пропала. Кудлашка с Игруном всё чаще стали грызца меж собою. Решали, кто сильнейши. И тоже в лес с тоской глядели. Всё чаще их Ульяна тряпкой разгоняла, всё чаще раны их омывала от крови. Хотела примирить, ан понимала, - останется один — главой, как в стае. И вскорости, уж летом жарким, - Игрун збежал. Ушедший, на ночь глядя, не вернулси. К стае прибилси, где молода волчица его сманила, завлекла. Остались трое их в дому. Кудлай охотилси, по скольку дней и ночек не возвращалси сам искал и загонял добычу. Хоть ведомо, что стаей оно легчее жертву обложить со всех сторон, гнать коридором в готову пастку, де и задрать всем скопом. И по частях, взвалив на спины, несть к логову с кутятами, али в валежник к одиноким самкам, чи в деревушку ихню к Волкулакам. Но в стаю он не шёл. Хотел осилить сам. Всё меньше ставало еды у их водиться. Носилси Кудлай голоднай лесом, полем и возвращалси пустой и злой всё чаще. Его Ульяна накормить, приласкает, и Фросюшка, светлее солнышка, на шею виснит. С им спит на половичке в углу, в клубок свернувшись. Она его по морде гладит в ответ он лижет ручки, ножки ей часами. Да видно духом сник таки. Лежит часами, глаз не открываить, да тольки вздохи рвуться из груди. Поди ж ты зверь и тот переживает. Охлял. Схудел. Бока опали, втянулись. Ноги длинныя торчат, что палки. «Кудлаюшка родимай, что приключилось, что пригорюнилси кормилец наш сердешнай. Ну поделися, може захворал, али забидил кто тебя де ненароком. Как мне твою беду развесть руками, не ведая причины.» - допытывалась Уля. Он глядел на её грустными глазами, и тихо чтой то скулил.
«Он хочет стаю свою завесть, чтоб легше нам всем было.» Подняв головоньку, и глядя мудрённо матери в глаза, пробелькотела Фрося. Ей уже боле трёх годков, и молвить она мудро, коли охота. И много понимат. И перескуливается часто с Кудлаем, видать и ихню мову понимат. «А что ж мешает то яму?» - Взмахнула руками Уля, «Аль я яго держу за хвост? Аль кавалер ён не виднай, пущай идёт, и сыщет себе голубку, и принесёт помёт таких жа головатых, как сам. Мы нянькать в радостях их будем.» Фрося обняла волцюру, и чтой то в ухо яму проворкатала. А ён как вскочит, лащится под руки. Ну чуть не лыбиться тебе сердешнай. «Иди. Иди, Кудлаюшка на волю. Мы сами ить не пропадём.» Открыла дверь и машет рукою - иди. Он выскок, и в леса подалси не оглядаясь. Стояли долго на крыльце Ульянка с Фросей, на ночь и плошку с похлёбкой у порога оставляли. На утро пусто там. А хто схлибал, - неведомо обеим. А много их, голодных по весне, али зимой лесными чащами бродило. Настали тяжкие часы. Закончилось сготовленное в зиму. Мяска и вовсе нет и на нюх. Всё щи с капустою, да огурки с грибами. Ульяне нечего, а вот малая совсем охляла. Оно волча, ей надо-ть мяса для росту, ан нет яго - от горе то какое. За енто время, волкулаки появлялися раз пять у ихней хате. Примала роды у молодухи. Дитё застыло, отпаила яго травой. Да парубок на вилы наштрыкнулси десь у деревни - сшивала, промывала. Подняла. Старик на лапы сел, бечь не спромогси. Да в бабци, клык покою не давал — заговорила яго, он и утих. А боле была не потребна она. Совсем одне остались. Однажды по весне таки решилась сказала думку, зудевшую давненько - «Что ж, Ефросинья, пара нам на охоту итить. Силки раставим, може зайчатинку споймаем. Я тебе мясушка сварю. Наешьси милая коли удаться.» А дитятко лишь ентих слов и ждало. Вскочила и к дверям. «Худшее мамо. Я вижу кожну ночь, един лишь тольки сон. Охота. Гон. И дичь. Я спробую на деле. Буду тебя кормить! Идём живее.». Ульяна улыбнулася таким словам и удивилась, «Подишь ты кака, будить кормить, и сны у ей чудныя. Эх крохатуличка моя - надёжа на старость.» Пошли по лесу, вродя на прогулку. Тепло. Капель. Подтаяли снега, подснежники прорвали подстилку леса - хвою и листву та мхи. И птички ожили, щебечут без устанку, качаясь на ветвях. Стрекочет сплетница-сорока, и дятел бьёт шальною головою у дерево огромное до неба. А небо голубое-голубое, прозрачное, как в озере вода, ота студёна. Може рыбки б половили, да сеть не взяли. Грибам и ягодам не время. Лес пуст ещё, - одно зверьё голодное. Глядится Уля в зеркало воды и грусть её сильнее и сильнее. Всего то двадцать два минуло, а как судьба поизмываласи, паскуда. Ан зверь - не зверь. Да и не баба. Вона рожа, вся исковеркана, как у ведьмачки, - вовеки к людям путь закан. Да и кому нужна там, коль мамця прогнала? Лишь доце своёй надёже. Встрепинулась оглядаясь - «Боже ж ты мой крепкий, иде-ж она поделась? Куды запропастилась. От тута же сидела и прислухалася до голосу дерев. Ой батюшки, вона её одёжка, на кустах повисла. Неужто волкулаки её хватнули, свели в болота, как и порешили? «-Фросяткооооо, дитяткооо моооооёёёё, отклинисяяя молюююю. Подай хотя ба голосок, чтоб знать куды мне бегть на помочь» -Волала Уля, приклав к губам ладошки, чтоб громчее было. Да эхо и само неслося по ложбинке.
