У этого произведения ещё нету оценок :(
Бабка Волкулаки - Глава 9
«Беги девка. Не стой, как мёртвая. Спасай дочку, онуку мою горемычную. Разорвут ить не разбираяся. Убил Архипка. Теперь пощады никому не будет. Тяжко нам придётся и
долго не сдержать их. Сами б убегли, вас же не покиним. Беги и Архиповых уводи, они теря тоже для их звери. Всех порешат - от мала до велика. Бегите к лесу. Наши защитят. Да хранит вас в пути Дух Матушки Природы - Великой защитницы нашей..» «Храни вас Бог, бабця моя любимая. Виноватая я перед вами. Глупость моя сгубила всех. Хотели по людски, вот оно так и приключилося по людски.» Уля рыдая, обняла и поцеловала уже начавшую преображаться бабцю. Не спужалась. Знала, серце Волкулачки горячее и сильное. Её любовь не придаст.. Эно ж та бабця, что так выхаживала её апосля материнской ласки, выкапав из снега полуживую. И хотя она схоронила сына, погибшего за Улькину глупость, огромное сердце не спромоглося загубить душу беспомощную, лежащую в беспамятстве. Рыдая на взрыд, молясь и крестясь на маковку церквушки, де торчал крест обгаженный воронами, она всё оглядаласяво, все боки ища подмоги и защиты. Ей казалось, что сам Бог должён был выйти из притвору церкви, и разогнав звериную толпу людишек, всё возвернуть назад. Чтоб было, как и было. Ненужны ей крестины больше енти, домой ба и забыть сей страшный сон.. «Батюшки Святы, отпусти нас додому, об одном и молю.» -Упав на колени да лбом в землю, накладывая крест на лоб горячий, волала Ульяна. Бабця гордо высочила над ей огромною седой волчицей. Вся напряглася, дыбом шерсть, и скалясь острымя иклами, подала страшный рык. По земле взрыхлила борозду, проведши мощною когтистой лапой. Слизнула с щёк невестки слёзный дождь, рванулася на помощь слабеющему брату, тольки земля из под тяжёлых лап.
Архип хрипел, ревел, гарчал, отмахиваясь на все боки когтями лезвиями, прижатый к деревянной стенке церкви. Он встал дыбки, кидался вперёд, отпрыгивал назад, уклонялся от камней и уворачивался от вил. Его глаза с тоской глядели туда де на повозке истошно орала его любима жонка - Марфа. Она стояла во весь рост, простоволосая, расхрыстаная, с лицом, перекошенным от ужаса, и тянула к яму дрожащие руки. «Архипушкааа, сокол мой яснай, чиво же они нелюди с тобою то делають.» Оглядаючись на сынов с невестками, вдруг осознала, что вскорости толпа обратится на их, и что всё её семя и внуки малые сгинут лютою смертью. Она рвала на себе волосы от беспомощности и душераздирающе орала, молила о помощи небо и крестила лоб. Подхватив подбежавшую Ульяну и втянув её на подводу, крикнула - «Спаси моих детушек, ежели сможешь». Стегнула лошака батогом и соскочив на ходу на землю, побегла к мужу и золовке на допомогу, не сознавая ни их изменённого виду, ни их обречённого положения. Бородатый мужик, сажень в плечах в красной рубахе и с такой же красной рожей, оборотясь на крики Марфы, бросилси наперерез с косою вострой. «Не дать подмоги волкулакам.» Махнул наотмашь и покатилася головушка под гору. На мчавшейся по улочке телеге обмякли сыновья седыя, завыли жонки, обнявшись от горя, увидив казнь их матки. На радость шли они в воскресный день до церкви. Ан вона, как судьба распорядилась. Кто ж знал, что батько их родной, Лукерья тётка- зверево отродье. Нет, то не правда, то не может быть. Ведь столько лет ни в чём не проявились, сама любовь и никакой угрозы. А тута ж в зверя и оборатилися. Теперь успеть ба всех предупредить. Детей собрать по хатам на подводу. Ан многочисленна у их семья. Два брата, три сестры и все замужнии али жонаты. По пару тройку в каждого детей, И те внучат им тоже подарили. По разны стороны села живут по хатам. Собрать их нужно. Схоронить, спасти. Текать подале, пака не перебили всех. Телега мчалася по кочкам и ухабам, подскакуя на яминах та рытвинах. Обезумевшая Ульяна крепко вцепилась рукой за бок подводы, другой пригортала дочьку орущюю со страху, чтоб ту не выкинуло на подскоке.
Она сидела лицом назад, туда, куда отступала церквушка, кипевшая страстями. Там скрытые толпой от глаз её остались самые родные . В неведении за их судьбу, душа звала тихонько,слёзно.
« Ну выскокните с кругу, и хутшей до нас. Вы быстрые и сильные догоните, успеете ведь. И вынесет лошак нас разом в лес дремучий.»Всё вглядывалась в даль, а сердце колотилось, не понимала, что ж так замешкались они. Зато вот в гон за ими, телеги те, что у ворот стояли, с десятком мужиков с колами. Те выпрямившись во весь рост, свистели, матерились и махали батагами, чтоб шибче кони ворушились. В пылу, погони, их азарт обрекал, бегущих на приговор смертельный. Бабахнуло на всё село, аж ухи ватой заложило.»Что енто? Уж не с ружжа ли палят окаянные?» - Дрогнула Уля. «Не зашибли бы кого». Как вдруг увидала позаду на дороге лежащую невестку бездыханну. Вся ейна грудь была разворочена картечью, и из под одёжки лилась густая кровь. Мужик её скачил на землю, и побёг до ей спотыкаясь. Упал навколюшки, обнял за шею. Руками рану зажимат и горько плачет. Хотел с дороги в травы снесть, ан не поспел. Телеги, пять их было, что гналися во след, одна тяжелее другой, промчались на простец по дороге той же, колёсами обоих порубили да с грязью и смешали. И тольки гогот лишь во вспомин загиблым душам. Хлопок, ещё хлопок. Стреляют. Ульяна сжалася в комок, упав на дно телеги, подмяла Фросю под себя и взвыла, сдирая глотку, протяжным воем Волкулаки, как бабця шуточно её учила. Неслась телега по селу пустая. Совсем пустая. Де седаки? Да кому дело то сейчас. Село на сполох бьёт, поднялось на смертный бой с ведьмачьей пошестью. «Слыхали, их целое кубло тут расплодилось. Пожечь, пакедаво не подросло отродье, и не покусало всех, не обратило село на волкулачию деревню.» Толпа валила чёрной злобной тучей. Несла с собой солому, лампы, факела. Шли, бёгли с кольями до хат, де жонки с детками не ведая беды, под образами завтракали и молились. До тех, с кем кумкались, давным давно крестились. Кто хлеб им в скруте позычал и шёл на помощь. Кто свой, а кто чужой, когда тут разбираться? Всех под одну гребёнку и под корень. Тогда уснёт в спокойствии деревня, когда последнего щенка в огонь опустит. Обкладывали все дворы соломой и жгли, не ведая пощады.
Те вопли маток и детей, ор мужиков, скотины, птицы, горящих в своих хатах и закутках, забитых досками из вне...-- ох, долго не забыть их лютым палачам. Молили их, взывали к состраданью, кричались к Богу, у него прося защиты, и в жаркой печи дома обугливались заживо, за что не понимая.Держась за юбки матерей свечами детушки горели. Старух и стариков - всех скопом, чтоб наверняка. А там хай Бог их сортирует, кого куда. Кто правый кто неправ. И Православные гуляли, пожгли от усердия пол села - тот брат, тот сват, тот кум, тот... «да кака разница». Упились кровушки до нисхочу. Лишь к ночи к церкви воротились , ближей та лучше разглядеть застывших в крови и лютых Волкулаков. Ногами копырсали в лик, и вилами в бока тыкали, перевертали в право влево, и в пасть открытую плевали. Вот невидаль какая, надо же такому приключиться, словили оборотней и их побили. Что б их свои у лес не утягли, обложили хмызом и спалили. Всё! Покончено с зверьём. Вот кучка пеплу. Собаки кости растаскают. Пора и спать. Устали, дел наворотивши. И с чистой совестью и с чувством выполненного долга, зевая и крестясь, народ расползси по своим халупам. А по утру собравшись у плетней, хвалились с упоеньем вспоминали, как, кто и де, откуда и куда,кого и как. Да как он храбро забивал детишек у волкулачьего кубла. И баяли шепча, боясь то в голос произнесть. Что оборотень Архип, как увидал что голова Марфутки покотилась, рванулся к ей ослепнувши от горя и грудью со всей дури да на вилы напоролся. Видать, ничё не видел, акромя любимой и её слёз. Тут мужички подсуетились. Штрыкали в боки до самого его конца, пока не перестал ползти и огрызаться. И вытянувши морду в сторону любавы, остекленели волчии глаза. Лукерья не успела к брату, когда Марфутка полягла невинно, она вцепилась с лёту в глотку того хмельного мужика. Хряснул кадык, свихнулась шея, и пал на землю, задыхаясь. Она драла его когтями в живот холёнай. И выпустив кишки наружу, тягла их за собою по дороге, пока ей дробью голову прошибло. Она подпрыгнула, перекрутилась в лёте и пала молча всею мощью наземь. Уже не чуяла, как налетела со всех боков мучителей толпа. Секли штрыкали, камнями метали. Она ж счастливая по Вечности плыла. Архипка, - братка ейный, Фрол сынок, Марфутка из своей семьёю. И дочка. На небе вспыхнув новых звёзд цепочка, означила созвездие волков.
Очнулась Уля за селом далече. Неслась повозка по степи холодной, подскакивая на яминах и наклоняясь во все боки на колдобинах. От стрелянины конь понёс, и разогнавшись во всю прыть не мог остановиться. Да и пошто яму стоять? Он конь ведь, и без поводьев и батога, ноги несли на волю-вольную. Скачи по степи до самого горизонту, ноздрями втягивай морознай воздух. Свобода - птица мимолётна. И подишь, ты усё живое её жаждит. Вдруг, налетев на камень колесом, подвода завалилась в право и стала на бок, бег остановив. Вывалив схоронившихся седаков наземь покрыв соломой и овчиной. Оглобли, прикреплённые к передку телеги и к хомуту на шее у коняки, с телегой вместе свалили й скакуна. Он билси, шорхалси, вскочить желая - оглобли не пускали. Так и затих, косясь на зад, непонимающим печальным взором. А в воцарившейся тиши, апосля скрежету разболтанной телеги, стало слышно, как ветер кралси сухой стернёй к понурому, опавшему та выстуженному лесу. Лежит Ульяна, руки раскидав. Да в небо не мегаючи глядит. После бегов то дух не может перевесть. И слёзно опустились на лицо снежинки первыя. Ноябрь ить на дворе давным-давно. Так больно на душе, аж сердце в ком и исжалось. Ей тяжело дышать. Жить не охота от всех переживаний. «Иде усе позатерялись? Их силе, ловкости, нема приделу. «А може они дома вже давно?» - мелькнула мысль шальная. Подскокла и скорее к лошаку - «Вставай, но, лежебока окаянный. Домой, домой пошёл! Нам надобно бежать. Там бабця с дедой заждалися.». И ну хлестать коняку. Тот дёргалси, ногами бил, а встать и не спромогси. Распрячь сначала надоть, да на колёса вывернуть подводу и вновь запрячь. Ульяна кинулась и стала неумело путать и дёргать, и тянуть, за что непопадя. Ан шум её отвлёк. Услышав нечто, встала над конём и глянула откеля то идёть? И руку к челу подняв, так замерла, вглядаясь. И обомлела. Неслись по стерням к им аж две повозки от села, утяжелённые десятком мужиков. В погоне по деревне в их стреляя, и сбив обеи пары на ходу ружьишком, видали как притихла молодуха с дитём на дне за досками борта, и схоронилась. Во то желания - добить, достать, и не дало им встать у околицы села. Дале гналися, увлечённыя погоней. «Ой лихо ж ты неуёмное, что ж тебе не ймётся то, что ж вы делаете, людоньки добрыя.» - Заголосила Уля, подскакуя к Ефросинье и хапая её на руки. Она кинулась к лесу, виднеющемуся на горизонте, далеченько, понимая что ей не убечь от наглой погони. Снова дикай свит, яким загоняют здобычь на ловях. Пищит картечь над головой и силы нет бежать с тяжёлою дщерью, одетою в овчинный кожушок. Телеги всё ближее и ближее. Скрежет, вопли, стрелянина. Поди, ужо не убегтиь. Пропали. Тольки ж надеждою вот - ожила, и на тебе опять. То надсмеялася судьба лихая, играя с ей у кошки мышки. Упала на земь и забилась в плаче. Фросятко, беззаботное дитя, ладошками стирала ейны слезинки. И чуя неминучую бяду, что вота по по вогкай земле катила, вдруг, привставши на колени, и глядя в темень лесу, заголосила по щенячьи, с коротким подвыванием и частым тявканьем. Её скуленье было полно отчаянья и страстного призыва. И лошаки с погони, готовые ужо их разкатать - промчались мимо, шарахнувшись у бок. Почуяв волчий клич и вставши дыбки, они попёрли в поле с такою ж прытью, с какой неслися навздогон. От лесу тут жа эхо отклик принесло, матёрыя, услышав зов щеняти, в ответ подали свой-густой и низкай протяжная вой - «дескать слышим и идём, держись!». По дерновине, отмёршей и сухой, летела рысью на подмогу «семья», что ждала цельный день, залёгши у кромки лесу. И Головатая, Кудлай, Игрун и Серая. За има, чуть поодаль, на призывнай вопль напуганного чада из болот, с подлеска, через кусты, яры и ямины, - мелася стая, сбившаяся из самых сильных та здоровых. За ими тяглися старики с щенками, сучки послабее. Все вперемешку: волкулаки, волки, переярки. Перескакнув с налёту через Улю и её дщерь, гнались во след утикачей, оскалившись и задыхаясь с люти, что енто мясо, посмело гнать их семя и угрожать на пороге дома их в степи просторной. Забыли страх людишки. Оборзели. Гарча сшибали с ног врага, вцепляясь по десятку в полушубки и дохи, раздирали их на ошмётки. Рык, вопли, хряст костей, оторванная плоть и море крови. И кучи мяса смрадных немощных людишек и лошаков. Пьянящий дух охоты, пронял насквозь, всегда голодную у лесе стаю, а лёгкая добыча превращала в игру- охоту, и манила кровью. Щенки учились задирать беспомощную жертву, которая от страха так немощно бежала, что можно было округ их кругами бегать и ещё в пыли валяться и навздогнав кусать их в ноги, подгоняя. А старики осели у бившихся в конвульсиях задратых жертв. Припали к лошакам и жрали чавкая, когтями отдирали и зубами, огромные куски и то глотали с упоением. Насытившись, отполши, засыпали, чтоб вновь потом дожрать остатки. А рядом с ими, бабы, девки, матки на том пиру гуляли с великим наслажденьем.
Не оглядаясь на тот кровавый жор, и не жалея пакостных людишек, зачерственев от всех лютых событий, и боле не боясь, измотанная страхом, Ульяна шла пошатываясь к лесу. Таилась в сердце желанная надежду, всё будет хорошо. Что дед и бабця со сродниками из села, все вместе тама, в лесной избушке в хащах их дожидаются. Бежала, шла, садилась отдышаться, вновь шла и падала и подымалась. Эх на телеге путь скорейше, да в поле перевёрнута она осталась и лошака сглодала братия лесная. А Ефросиния, устав спала на загривке огромной няньки Головатой, ручёнками вцепившись в ейну шею. По обе стороны - бок о бок с нянькой, поддерживая, что бы не свалилась со спины малыха, - трусили Игрун и Кудлай. И Серая, сторожко уши навострив, бегла по заду оглядаясь на дорогу, не нагоняет ли кака опасность. Уж смерклось, в лесе темень, хоть выколи глаза. Свету луны сквозь густоту дерев и веток не пробиться. Лишь де ни де сверкнёт на плешине лесной, окутанная звёздным шлейфом и снова смеркнет. Кой уж час тащились в непроглядной тьмени по пропадающей дороге. И Фрося плакать почала. Устала, смёрзла и проголодалась. Ульяна тоже, глотая слёзы, криком кричала, звала на помощь бабцю, сама приконичев и выбившись из сил. Волки бежали рядом мовчки, - и звуку не проронив, и лишь во тьме горели очи их не добрым светом. Вставали рядом, в круг их обложив, коли Ульяна валилась на бок при дороге, едва протоптанной на лесном лишайнике и мхе. Вот Серая быстрее побежала, их выпередив исчезла в темноте. Пошла разведать. И Головатая больно свеселела. Волчатки прыгать почали. «Не уж то дом почуяло зверьё?» - А ей ни чё не изменилось. Ан ветерок донёс дымок из тлеющей печи.
Де силы и взялись то. Сорвалась и побегла, понеслася, как на крылах надежды. Вот и полянка их, и сруб добротнай, вот двери в горницу подпёртыя поленом. Откинула яго, вскочила у нутря - темно и тихо. Зажгла лучину, а тут, всё как по утру - коли ушли у село большой семьёю. Села на лавку и завыла. «Бабанечка моя родная, что ж не пришла ты горемычная до дому, не стретила свою онуку и невестку. А може, ваши ноженьки устали и вы плетётися тропою, измотавшись? И вскоре будитя? Я стол накрою и вымечу всю снедь, и сладкую сливянку, и баньку истоплю и постелю на печке. Тольки придитя, - не снесть мне енто горе.» И подскочив и сняв шубейку, забегала, засуетилась, как ба гостей желанных в дом ожидала. Вот и волки подтягнулись, ввалились в избу, чадо принесли. Раздела Фросю, искупала, накормила и спать поклала на постели. А рядышком на половицах волчата увалились, раскинувшись на пол светлицы. Волчицы у двери полягали, щей нахлибавшись. А Уля хутко стол накрыла и присела у краешка. Да так и провалилась в сон глубокай. Запомнится на долго день крестин тот.
