| Средняя оценка: | Голосовавших: |  |
2 |
Бабка Волкулаки - Глава 8
Не дарма гутарят - «хороший попутчик дорогу коротает». Пака разговоры разговаривали, да думы думали, путь то и проминули. По переду зашумело село. Заорала живность на все голоса: заквохтала, заблеяла, замычала. В воздухе запах дыму, навозу да прелой соломы. Вдарили в передзвон церковные колокола, призывая люд православный на заутреню службу. Деревушка, давно проснувшися, обыденно входила в новый тяжкий день. Коня осадили у деревянной церквушки, срубленной по серёдке села на простором выгоне. Чинно слезли, не суетясь, не горланя. Не привлекая внимания складали под руку нехитрые пожитки, оклунки с снедью, подарки батюшке и сродникам, да прочее для крещения и угощения народу. Ждали долго на дворе, пока батюшка закончит службу, распустит приход и освободиться для оного обряду. Собралось пар восемь с окрестных деревенек с новорождёнными младенцами. Будущие крёстныя и их сродники, приехавшие погулять, напиться на дармовщинку, рассевшись на своих подводах, сугревались мутной брагой, перешибая ейный дух ядрёным холодным квасом да квашенной капусткой да кровяночкой. Охмелев, они громко гоготали, отпускали скабрезные шутки бабам, матерно орали песни и свистом сгоняли с колокольни вороньё, кое скрежетало хрипучими глотками, носясь кругами над крестом. «Ульяна, енто ты, что ля?» - Раздалси, как гром средь ясного неба, удивлённай женский окрик. На Улю, как на выходца с того свету, вытаращив гляделки, крестясь и охая, смотрела Лушка, бывшая ейная подружка - одногодка и соседка по двору. Ульяна остолбенела и приросла к месту. Ошалело глядя на раскрасневшуюся от возбуждения и осоловевшую от браги девку, она побледнела и жалобно завыла, прижимая к груди невинное дитё. Дед Архип соскочил с телеги, и желая отвесть налетевшую беду, смешливо прикрикнул на любопытну бабу, лыснув батогов в воздухе «Кака така она тебе Ульянка — а красавица? Нюрка енто, моя плимяшка с заречья. Я ейный дядька сроднай, тутошней деревни житель. Здеся меня кожный собака знат. А вота и бабця - ейная. Обозналася ты, касатушка. Перебрала малёхо браги то - девица красная. Ан крестины у нас у всех, свят-дело - совершаем не грешно и омыть радость то. Вона и наши крёсныя поспешають, кумкаться будем. И прада ть к подводам подходила ещё кучка праздного люду. То были жинка Архипа - Марфа и два старших сына со свома жёнками. Лушка замолкла, сбитая с толку дедом и насупившись, что й то бормоча себе под нос, нехотя отошла до своих, пьяно горлавших на повозке покрытой соломой. Лукерья, шикнув на перепуганную скулящую невестку, выхватила дитё с ейных ватных рук, абы та не сронила яго от слабости и сама не рухнула со страху. Бабця заметно дрожала, и лицо её застыло в напруге; и чуялось, как она из нутря вся ощетинилася, сжалася, готовая кинуться и перегрызть глотку кожному, кто приблизится к её стае. Дед Архип мельтешил помеж повозок, сыпал шутками-прибаутками, как горохом по столу, громко хохотал в лужону глотку, показуя, что ни чё и не произошло сурьёзного, так, - пьяна ошибка аль шутка какая, и всё тута. А глаза его от натуги налилися кровью и зыркали по звериному устрашаючи и всё примечаючи. Он весь собралси, скукожилси, готовай вступиться силою за свою молодуху. На кону была поставлена жисть всего ихнего роду. Его семьи и семьи яво сестры - великой лесной ведуньи, спасающей от немощи телесной весь Волкулачий род. Подошедшая родня, ничего не ведавшая, радостно почала перецеломокиваться по свойски с приехавшими. Заглядалися на Ефросиньюшку нарядную у кожушку из овчинки. В валеночках, а не в лаптях та онучах, ахая и охая её ангельской красе и мудрённому взгляду и крепенькому виду.. И только Марфутка, взглянув на мужа, впервыя не узнала в ём добродушного и покладистого мужичка весельчака и балагура.. Бешенныя глазиша загнанного зверя зыркали люто по сторонам, отпугивая зевак. Закончилася, наконец, служба. Повалил народ из церви на двор. Людно. Шумно. Матерно.«-Эй Архип, онучку крестишь? Обмывать коли будишь?Давай, наливай, старый хитрун.» Односельцы не проминули пройти мимо выпивки и подначивали взбудораженного деда угостить их брагой, приготовленной для сего дела. «- Да, да, да, подходитя, соседушки родимая, угощайтися во Славу то Божию. Радость нашу разделитя, за здравия новорождённой выпейте.» Лукерья и Марфутка по бабьи засуетилися. Кинулись развязывать все узелки со снедью, раскладать угощения на скатертине тканной, вышитой крестами, разложенной поверх телеги. Дед откупорил бутылёк, и дрожащими руками наполнил глиняныя келыхи до краёв. Сыны Маркел и Афанасий с жонками, подносили угощения каждому соседу, в пояс кланяючись. Дитё спало на подводе в соломе, накрытое кожухом медвежим, поверх её овчинного. Тепло. Сладко. Неведая беды, спокойно спит безвинное созданье, и ровное её дыханье, вздымалось лёгким паром с уст, да розовыя губки улыбались. И только Уля не шелохнулася и не дышала. Опустив очи додолу, боясь глякнуть подошедшим в очи, абы не встретить ненароком кого то из своей деревни. И упаси Господь, не привлечь любопытных зевак своим скаверканным лицом. «Вишь ты, мир велик да тесен. Откеля сюды принесло окаянную Лушку? И надоть, в ентот самый день. Променуло бы всё удачно, ох Христа ради. Никада она боле не сунится к людям. Нету ей среди них места. Скорея бы сделать дело, и бежать подале в леса - к своим, к покою, к мерной жизти, к матушке природе, кормившей завсегда всех, кто живёт на ейных просторах, хороница в ейных непролазных хащах и палагается на ейную защиту. «Эй, хто тама на хрестины, заходь внутря, батюшка ожидат.». На подводах засуетилися, заквохтали, как куры на насесте. Шатаяся и чертыхаясь, потянулися вереницею в церкву. Пьяно гутаря по меж собою, перекликаясь с парубками, пересмеиваясь с девками, наливая «штрафную», опоздалому соседу чи подоспевшему друзяке. При ентом они умудрялися целомокаться с кумами, шикать друг на дружку и обниматься с многочисленной роднёй. Да и не удивительно, что все тута сродники. Бабы плодовитыя, зимы длинныя, печки горячие, кожный год аист приносит немовля на порог. В кожной хате мал мала меньше по лавкам сидят да ложками стучат. Все давно пересваталися, перекрестилися, пережинилися. Породычалися. В кого пальцем не ткни - родня! На ганке толпа замешкалась, скупчилася в притворе проталкиваясь в середину. Тяжёлай сивушнай дух повис над толпою, оседая на образа. «Легше бусурмане, церкву завалитя» - орал звонарь, принимая пятаки и раздавая свечи на входе. Лукерья поспешая, тягла Ульяну за руку. Встревоженная Марфутка несла Фросюшку. Дед с сынами и их бабами шли по заду, разливая охочим хмельное зелье та раздаючи калачи с маком да пирожки с зайчатиной в протянутыя руки. Чем ближче к входу, тем боле нарастала людская пробка, затыкавшая вход. Толпа, валившая со службы упёрлася лоб в лоб в толпу напиравшую снаружи. Завязалася шутливая потасовка. Раскрасневшиеся с перепою, заждавшиеся крестин мужики, выпихнув баб с детями из свалки, полезли гогоча стенка на стенку, упираясь сажёнными плечами в спины передних упирающихся соплеменников. Визг, ржачь и сутолока. Народ гулял в воскресный день. Оттиснутая в бок под стену и зажатая бабами и девками со всех боков, Ульяна схоронившись за Лукерью, выглядала с любопытством из за ейного плеча на бесшабашное веселье. И не сдержалася, заулыбалась. Эх, как знакомо было енто балагурство сызмальства до боли. Вродя как возвернулася она назад в далёко своё детство, када ходили они всей семьёй до церкви по воскресным дням, как нынче. И отстояв зевая бесконечну службу, валили шумною толпой на двор. И бабы, как всегда, рассевшись на бревне под тыном, взахлёб судачили о нерадивых девках, шалавых бабах, и гулящих мужиках. Их сплетни сплёванныя с шелухой пузатых семяк, подхватывал и разносил смешливый ветер. И вскоре знало всё село, кто, де, откуда и када. У мужиков одно занятие - перехлебав сивухи, остервенело дрались навкулачки на пагорбе за церквой у колодца. А парубки из девками, уединившись в заброшенном садочку, тихонько жмакались да сладко целовались. Недавно вродя то было. Совсем недавно. Три годочка то и минуло всего с ейной то женидьбы. А скольки сталося за енто время. Вона и донечке вже скоро годик. Эх... Уля смахнула слезинку и дрогнула. Из заду тяжело дыша смердючим перегаром в ейный затылок, вцепившися в рукав полушубка, встала Лушка. Подкралась стерва тихо со спины, узнала, и ехидно ухмыльнулась. Притулившись губами в само ейно ухо она злорадно засипела: «Что подруженька думала, я тя не узнаю? Вот таку холёну да успешну. Ишь, словно пава разрядилась. А за что те всё енто, а? За каки - таки заслуги? Аль не с одной миски щи хлебали? Не на одной печи ночи каратали? Гляди те ка люди добрыя, повозка расписная, овчиною покрытая. Сама кривая а сапожки то сафьяновы. Выхваляешься змеище перед честным народом своим достатком. А село по миру пустила ведьма подколодная. Не видать тебе счастья - радости.» «Да что ты Лушенька, что молвишь то напраслину. Чем тебе то я не угодила? Ты ж мая самая родимая подруженька была. Всем завсегда делилися. Не погуби Христа ради, дитё у меня малое. Вдова я горемычная. Не осироти Ефросиньюшку - молю тебя. И ты ить матка, как и я. С первенцем тя.» Лушка глякнула на ангельский лик ухоженной Фроси на руках Марфутки, перевела туманный взор на свою рыжую, осовевшую от шуму Ганку и перекривилася. И тут не фарт. Лукерья, оборотясь на чужой шипящий голос, впилась глазами в подкравшуюся молодуху, выследившую их таки в толпе, и мёртвой хваткой вцепившуюся в невестку. Архип сообразив, что просто так им не разойтися, велев своим итить к телеге и наготовить лошака для отъезду, сам встав сбоку Лушки и прошептал в ейно перекошено лицо. «Не дури, девка. Сказано те - обозналася ты. Иди своей дорогою. Не счиняй гвалт». «Не, не дядька, я не обозналася. Вона и мамця ейная с нами по соседски приехала. -Эй Тётка Варька, Улька тута. А ты казала померла она. Сбрехала поди, старая сводня?» С безликой копошившейся толпы на Ульянку злобно глядела пьяная, неряшливая баба. «Маманя» - закричала Уля, протянув к ей руки, готовая кинутся на шею. Как много нужно рассказать, поплакаться о своём вдовстве, похвалиться своей долгожданной донечкой и пригорнуться к материнской груди. «Ведьмачка тута. Хоронись, люд православнай.» -завалала Варька и кинулась вон. «Схоронила я её той зимой, с того свету пришла по души наши, тикайтееееее.» Люд опешил, замер, оборотился на Ульяну с её родаками, оказавшимися в плотном кругу хмельной толпы. «Оборотня — оборотня проклятущая. Волкулачка, и отродье её волкулакино. Слыхали о резанине в нашем силе - она навела, она, вот онаааааа...» -Подхватила Лушка истошным голосом, трепая Улю за шубейку. «Господя смилуйся»- вскрикнула бедалашна невестка. . А Марфутка с дитятей побегла до коня, подгоняя невесток с сынами подале от пьяной толпы, неведомо чего брехавшей. Тут явно намечалась драка. Боле никто и ни чего и вякнуть не успел. Архип как выскокнет поперёд своих, встав меж толпою и Лукерьей с Улей. И рявкнув страшным рыком зверя, начал преображаться на людских глазах сред бела дня на оборотня — волкулака, сменяя человечий лик на волчий. Толпа, как вкопаная замерла, глаз не сводя с такого дива.... Не шелохнулася, а не какого вскрика, - гляделки выпучив, как на ярмоночного медведя. А ён зверел на их глазах всё боле. Вот треснулси на ём кажух по швам и развалился в клочья, посыпалась тряпьём одёжка, оголяя мускулистый не человечий образ. По голове и по всему скарёжиному телу полезла порослью густая шерсть. И морда вытягнулася в пасть клыкасту, и острыя зверины когти сверкнули под солнцем, ударом однем перерезав глотку горластой Лушке. Та рухнула на земь на полуслове, прям как подкошенная. Мешком свалилась, харча и дёргаясь в своей крови. Вот тут толпа и завалала. Все скопом - бабы, мужики, топча детей и стариков, рванула в россыпную. И отбежав поодаль, переводя дыхание и приходя в себя от первого испугу, вновь встала, оглядаясь на тех, кто тольки вот был сродником их и соседом. Девку не знали, но Архип? Лет сорок серед их, и на те -Зверь. Убийца. Так ето он ночами резал их коров, крал коз, овец и кур таскал. Озлобленные мужики, кляня и матеря того, кто завсегда им помогал и крёстным батьком был, ну чуть не в каждой хате, а по ночам их грабил, вдруг сами озверели-осмелев.. А что боятся то? Он всего лишь мужичёнка с их села, они яво да как облупленного знають. Добряк, и мухи не забидит. Подумаешь, собакою оборотился - паскуда старая. Подначивая друг дружку не дрожать, передавая бутыль по кругу, глотали из горла для куражу сивуху. Последний страх пропив, толкаясь, спотыкаясь, табун безликий нёсся до плетней у хат, рвать колья, набирать камней поболе. К сараям потяглись, хапая вилы, косы. Вооружившись до зубов, толпа оскаженев совсем от пьяного угару, попёрла вновь до церкви-де Волкулака задрал ту бедну молодуху.
